Акафист - Архим. Киприан Керн

Акафист.
Акафист, или “неседальная песнь” — поэтическое произ­ведение, близкое по своей форме к древнему кондаку, однако от него и существенно отличное. Это тоже большая поэма, состоящая из основного “кондака” с определенным окончани­ем; или припевом и 24-х за ним следующих строф, но не “ико­сов* только, как в древнем кондаке, а попеременного чередования 12 икосов и 12 кондаков; при этом икосы заканчивают­ся тем же припевом, что и первый кондак, а все остальные кондаки припевом “аллилуиа.” Первый из известных “акафис­тов” написан, вероятно, в царствование импер. Ираклия или, точнее, к 626 году, то есть освобождению Константинополя от нашествия персов. На это есть указание и в самом акафи­сте: “Радуйся, огня поклонение угасившая.”

Автором этой “неседальной песни” считают или монофелитского патр. Сергия (610-638), или Георгия Писидийского, хартофилакса св. Софии при импер. Ираклии, или же патр. Фотия, воспевшего эту песнь, якобы, в связи с нашествием Россов (Папандопуло-Керамевс). Литургическое употребление Акафиста предписано нашим Типиконом в 5-ую субботу Вел. Поста на утрени, так наз. “Похвала Богородицы.” У греков Акафист поется иначе: в пер­вые четыре субботы Поста поется он на повечерии по “статиям,” то есть раздельно на 4 части; в первую субботу первые три кондака и икоса, во вторую — следующие три и т. д., а в пятую субботу, как и в нашей практике — весь Акафист це­ликом.

Иных акафистов наш богослужебный устав просто не зна­ет. Все неисчислимое множество их, разбросанное по молит­вословам, каноникам, акафистникам и т. д. является продук­том позднейшего и, надо сказать, очень упадочного творчест­ва. По своему достоинству еще можно приблизить к Акафисту патр. Сергия разве только Акафист Иисусу Сладчайшему, своим частым и многочисленным повторением имени Иисусова на­поминающий Иисусову молитву. Может быть, еще два-три Ака­фиста могут по своему содержанию выдержать строгую кри­тику литургиста и богослова. Но все бесконечное количество особенно в России распространившихся акафистов есть ни что иное, как убогое и бессодержательное старание перефра­зировать классический Акафист. В России их распространи­лось несколько сотен в честь разных икон Богоматери, раз­ным событиям, отдельным святым. Кресту, Страстям, Воскре­сению Спасителя, несколько на причащение Святых Тайн и т. д. Некоторые из них представляют просто перечисление гео­графических и личных имен князей, святителей и преподоб­ных с очень немногочисленными и малосодержательными похвалами, или же, как в акафисте Страстям Христовым, просто униатским поклонением язвам, гвоздям и пр.

Внебогослужебное употребление акафистов для домашне­го, келейного молитвенного правила, конечно, не может быть возбранено, хотя надо было бы пожелать, чтобы душа верую­щего и его эстетическое церковное чувство питалось больше чистой поэзией псалмов, стихир, или (о! если бы удалось вос­становить) древних кондаков, чем убогих по содержанию ака­фистов, составленных часто лицами малоцерковными и бого­словски безграмотными. Но уже замена акафистом кафизм Псалтири, как это — увы! — часто делается, является просто насилием над уставом, литургической безграмотностью и эс­тетическим безвкусием.

Стихира.
Стихира, как показывает само название — песнопение, написанное стихотворным размером или приуроченное к сти­хам. Современный церковный устав знает несколько видов сти­хир, различая их по месту, занимаемому ими в круге суточно­го богослужения. Это:

1. Стихиры на “Господи воззвах,”

2. Литийные стихиры,

3. Стихиры на стиховне,

4. Стихиры на “Хвалнтех.”


В древности под именем τά στιχηρά то есть βιβλία подра­зумевались учительные книги Ветхого Завета, написанные сти­хотворным размером; иногда так назывались ветхозаветные пес­ни. Вероятно, что отдельные стихи этих песен и были первона­чальных обликом стихир.


1. Стихиры на “Господи воззвах”

Это те церковные песнопения, что припеваются к отдель­ным стихам вечернего псалма “Господи воззвах” (точнее псалмы 140, 141, 129 и 116). В описании синайской утрени, то есть повествовании о посещении патр. Иерусалимским Софронием и Иоанном Моском преподобного Нила Синайского, уже упо­минаются припевы на “Господи воззвах” (VI—VII вв.). Они называются в данном случае “тропарями.” Название “стихи­ра” еще долго не было твердо установившимся. В XV в., например, св. Симеон Солунский называет еще стихиры “тропа­рями.” Полные списки Савваитского и Студийского уставов уже пользуются термином “стихира.” Древние стихиры были короче. Это видно особенно по первым стихирам на “Господи воззвах” в Октоихе. Вообще со временем размер отдельных стихир непомерно возрастает, что особенно заметно в наших славянских, в частности русских, произведениях. Современ­ный устав знает ежедневное употребление стихир на “Госпо­ди воззвах.” Количество их варьирует в зависимости от степе­ни важности празднуемого события: 6, 8 или 10. В день собора арх. Гавриила (26 марта) поется и одиннадцатая стихира с припевом “Творяй ангелы своя духи...” и только на день Вели­кого Канона, то есть в среду 5-ой седмицы Великого Поста, к обычным 6 стихирам добавляются еще и особые 24, поемые особым же напевом, так что в этот день на “Господи воззвах” поются всего 30 стихир, и так было издавна. Студийский и Евергетидский Типиконы имели на воскресение только 8 сти­хир; Студийско-Алексеевский устав — 9.

Из современных нам 10 стихир воскресной вечерни (точ­нее, поемых на Великой вечерне в субботу) можно отметить три группы, а именно:



Скабалланович прекрасно устанавливает взаимную связь содержания всех восьми догматиков.


Таким образом, при внимательном слушании этих поучи­тельных стихир, христианин во время богослужения посвяща­ется в таинственные глубины нашей веры.


2. Литийные стихиры

Они поются при выходе священнослужителей в притвор на литию. В некоторых праздничных последованиях положе­ны особые литийные стихиры, которые и поются. Но в обыч­ный воскресный (недельный) день, когда нет никаких сти­хир на литии, они заменяются храмовыми стихирами, т.е. в честь храмового святого. Устав не указывает, какие имен­но. В службе 1-го гласа добавлено, что поются, кроме хра­мовой стихиры, и стихиры Павла Аморейского (что и по­нятно, так как на своем месте на “Господи воззвах” они обыч­но вытесняются дневными стихирами Минеи), или что настоятель изволит.


3. Стихиры “на стиховне” или “стиховны”

Они названы так потому, что присоединяются не к повсе­дневному псалму, а к особым стихам, приуроченным к данно­му дню или празднику. По Симеону Солунскому они названы так, ибо литийные стихиры не имеют стихов. В субботу вече­ра, например, к стиховнам служат припевом стихи:


1(“Господи воззвах”, на вечерне или “Всякое дыхание” на утрене)

“^ Господь воцарися, в лепоту облечеся

Ибо утверди вселенную, яже не подвижится

Дому Твоему подобает святыня. Господи, в долготу дний.”

В будние дни:

“К Тебе возведох очи мои. Живущему на небеси. Се яко очи раб в руку господий своих, яко очи рабыни в руку госпожи своей: тако очи наши ко Господу Богу нашему. дондеже ущедрит ны.”

“Помилуй нас. Господи, помилуй нас, яко по многу ис-полнихомся уничтожения. Наипаче наполнися душа на­ша поношения гобзующих, и уничтожения гордых.”

На Успение Пресвятой Богородицы:

“Воскресни, Господи, в покой Твой, Ты и кивот святыни Твоея.”

“Клятся Господь Давиду истиною,и не отвержетсяея.”

“Стиховные” стихиры поются не только на вечерне, но так­же и на повседневной утрене, и в таком случае они имеют стихи:

“Исполнихомся заутра милости Твоея, Господи, возра-довахомся и возвеселихомся: во вся дни наша возвесе-лихомся. За дни, в няже смирил ны еси, лета в няже видехом злая, и призри на рабы Твоя, и на дела Твоя, и настави сыны их.”

“И буди светлость Господа Бога нашего на нас, и дела рук наших исправи на нас, и дело рук наших исправи.”

На вечерне стиховные стихиры торжественнее и зна­чительнее по своему содержанию, чем стихиры на “Госпо­ди воззвах.” Также и на праздники, в частности, на Пасху, на Рождество и др. Происхождение “стиховен” достаточно древнее. В синайской утрене VII века уже имеется одна стиховна, называемая там “Тропарь на Свете Тихий или на Сподоби Господи.” “Стиховнами” они названы в уставах IX в. и встречаются уже в том же числе, что и в наше время. Воскресные стиховны, называемые “стихирами по алфави­ту,” напоминают первую главу трех стихир на “Господи воз­звах.” Приписываются они св. Иоанну Дамаскину. как о том свидетельствуют уставы студийские в южно-итальян­ской редакции и типики грузинские. Некоторые греческие иерусалимские уставы их именуют “восточные по алфа­виту”.


4. Хвалитные стихиры

— είς τούς άίνους, названные по имени “хвалитных псалмов” (148, 148, 150). Эти псалмы призывают всю тварь к торжественному прослав­лению Господа, почему и приуроченные к ним стихиры по содержанию торжественны и полны славословия. В архитек­тонике нашего суточного круга это особенно заметно и пока­зательно. Вечерня начинается с покаянно-скорбных стихир на “Господи воззвах”; несколько более величественны стихиры “стиховные,” однако, все это в тонах ветхозаветных, преобра­зовательных, как и соответствует вечернему богослужению. Утреня, начинающаяся тринитарной доксологией “Слава Свя­тей, Единосущной...” и по существу уже более близкая к но­возаветному благовестию, нарастает в своем настроении че­рез весь канон и чтения, и к моменту хвалитных достигает своего апогея. Это — самая торжественная часть утрени.

Это заключительная часть утренней синагогальной молит­вы (Скабалланович). С древнейших времен она входила в со­став христианского утреннего богослужения, чему доказатель­ством служит их наличие и в римо-католической утрени в виде laudes и у всех восточных диссидентов: коптов, армян, несториан, иаковитов. В утреннем богослужении VII века эти стихиры уже присутствуют под именем “тропарей.” Поздней­шие типики, как Константинопольский Студийский, так и Савваитский Иерусалимский их содержат. Воскресные стихиры предписаны даже в увеличенном числе — восемь.

Как особенно торжественные, эти стихиры имеют свой на­рочитый “славник” в воскресные дни и свое всегда одно и то же “и ныне” — “Преблагословенна еси....” “Славник” носит особое наименование “евангельской” стихиры, так как подоб­но эксапостиларию (о чем ниже), он пересказывает содержа­ние утреннего воскресного Евангелия. Автором их считают императора Льва VI Мудрого (886—911). Если почему-либо при сочетании праздника, имеющего свой “славник,” евангель­ская стихира уступает ему место, то все же она не отпускается совсем. Ее положено исполнить в конце утрени, перед ог­лашением преп. Феодора Студита.

Канон.
Канон — наиболее поздний облик византийского песнетворчества, в настоящем своем объеме и формах закончив­шийся в VIII—IX вв. Это сложная цепь разных ветхозаветных гимнов, переплетенных с христианскими песнопениями. Этот тип гимнографического творчества полюбился византийским писателям; первые попытки составления канонов легко на­шли себе подражателей, и очень быстро каноны заняли в бо­гослужебном обиходе первенствующее место, совершенно вы­теснив из употребления кондаки. Трудно сказать, в чем сек­рет такого успеха. Нельзя, однако, не признать, что в большом числе случаев позднейшие подражания первым образцам остав­ляют желать многое; необходимость придерживаться одной определенной формы и мерки зачастую придают отдельным тропарям и даже песням канона характер малосодержатель­ных похвал данного лица или события. С вопросом о канонах встает ряд параллельных тем, разрешение которых важно для литургиста: это связь канонов с библейскими песнями, исто­рия канонов, состав канона; кроме того, весьма поучительна история научной разработки канонов и в связи с этим — ис­тория греческой гимнографии вообще.

а) Библейские песни, о которых было сказано выше до­вольно кратко, представляют собою обоснование канонов. Над­лежит ознакомиться с их содержанием и с взаимной связью между этими песнями и песнями наших канонов. Всего в Биб­лии записано 12 песен, но песни Деворы (Суд. V гл.) и Езекии (Ис. 28:11-20) не вошли никак в богослужение наше и, таким образом, десять песней составляют фон нашего кано­на. При этом некоторые песни соединились в одну, а некото­рые, наоборот, разделились. Схематически это выглядит так:

  1. Песнь Моисеева (Исх. 15:1-19) дала 1 п. канона

  2. (Вт. 32:1-43)

  3. Анны (I Цар. 2:1-11)

  4. Аввакума (Авв. 3:1-19)

  5. Исаии (Ис. 26:9-19)

  6. Ионы (Ион. 2:3-10)

  7. 3-х отроков составила две песни канона, а именно (Дан. 3: 26-56) дала 7 п. канона, а (Дан. 3:67-88)

  8. Богородицы (Лк. 1:46-55) не создала отдель­ной песни канона, вошла неизменной частью и целиком во все почти дни года, как т. наз. “Честнейшая,” стоя­ щая между 8-ой и 9-ой п. канона.

  9. Захарии (Лк. 1:68-79) дала 9 п. канона.


Скабалланович замечает: “Песни расположены в каноне приблизительно в хронологическом порядке; только песнь Ав­вакума переставлена с песнью Ионы, может быть, чтобы для 6-ой песни канона, как заключительной в отделе, взять более трогательную библейскую песнь. При этом нельзя не заме­тить, что песни радостные заняли нечетные места, а скорб­ные — четные (ср. Шестопсалмие), исключая песни 7 и 8, где для этого принципа пришлось бы конец песни поставить рань­ше начала...”

Обличительная песнь Моисея из Второзакония, по своему характеру составившая тему второй песни канона, приуроче­на только ко времени Великого Поста, так что в большую часть церковного года в каноне отсутствует вторая песнь.

Эти упомянутые девять библейских песен (или, точнее, восемь, так как песнь Богородицы стоит совсем особняком) дали темы авторам канонов для составления отдельных песен оного. Это совсем очевидно из содержания так наз. “ирмо­сов,” которые очень часто составлены из отдельных выраже­ний данной библейской песни, или даже целиком ее воспроиз­водят. Как пример можно привести: “Помощник и покрови­тель бысть мне во спасение, сей мой Бог и прославлю Его, Бог Отца моего и вознесу Его, славно бо прославися,” или “Вонми небо и возглаголю.,..” Иногда эта связь — не буквальная, но все же идеологически вполне выдержанная, как например: “Вод­ного зверя во утробе длани Иона крестовидно распростер, спа­сительную страсть проображаше яве...,” или “Образу златому на поле Деире...” и т. д. Но весьма часто никакой связи, ни буквальной, ни по содержанию в том или ином ирмосе не сохранится, как например, в таком случае, как наиболее час­тая в году катавасия: “Отверзу уста моя и наполнятся духа и слово отрыгну Царице Матери и явлюся светло торжествуя и воспою радуяся Тоя чудеса.” Или: “Царю царей, яковый от яковаго един слове происшедый....”

В идеале, который предстоит перед творцом канона, тема библейской песни должна быть выдержана не только в ирмосе данной песни, но и во всех ее тропарях, что, само собой по­нятно, невозможно. Кроме верности библейскому содержанию песни, автор ведь должен вложить в данную песнь канона и прославление святого сегодняшнего дня или празднуемого со­бытия. Иногда это делается мастерски, особливо, когда к тому есть прямая связь; чаще же приходится прибегать к натяжкам или игре слов, как например: Пелагея и πέλαγος — пучина; еще же чаще никакой связи идей найти невозможно, и ника­кая игра слов помочь не может автору, обязанному во что бы то ни стало вставить прославление какого-нибудь преподобно­го или иконы Божией Матери в рамки темы о переходе через Черное море или пребывании Ионы во чреве кита. Весьма часто поэтому авторы должны влагать в уста своих “героев” те или иные выражения данной библейской песни; в 8-ой пес­ни поэтому очень многие мученики, преподобные, святители и благоверные цари неизменно “вопиют”: “Вся дела Господня Господа пойте и превозносите во вся веки.” Это указывается потому, что при писании кондаков Роман Сладкопевец или иные авторы, не будучи связаны никакой темой, кроме той, которая ими прославлялась, свободно развивали свои мысли, богословствовали, творчески провещавали о том или ином со­бытии или лице. Они вышивали подчас смелые узоры, созда­вали свои образы, не боялись полетов своего поэтического дарования. Творец канона не может быть так свободен и все­гда его язык и перо связаны этими девятью библейскими сю­жетами: переходом через Черное море для 1-ой песни, обличе­нием иудеев для 2-ой, пророком Аввакумом для 4-ой, Ионой для 6-ой и т. д. Понятно поэтому, что богословское и поэтиче­ское качество канонов по сравнению с кондаками более сла­бо. Бесспорно, что плоды поэтических вдохновений Дамаскина, Косьмы, Андрея и Феофана для прославления великих Гос­подских или Богородичных праздников находили свои прекрасные образы в некоторых песнях канона; но при подра­жании их учениками и последователями связь Ветхого Завета и церковно-исторического события улавливалась гораздо мень­ше и малоталантливее, и эти каноны, т.е. большинство их, в наших Минеях представляют собой натянутые сравнения, иг­ру слов или часто просто риторические ухищрения. Да и нельзя просто требовать, чтобы на все дни церковного года для всех мучеников и преподобных, жития и подвиги которых так, в общем, мало отличаются одни от других, находились вечно новые обороты, образы и краски, обязательно к тому же свя­занные с этой именно библейской темой.

Кроме этой связи по содержанию, устав церковный связы­вает и употребление песней канона с библейскими песнями. Библейские песни не только послужили темой авторам кано­нов, но, наряду с песнями канона, употребляются и по сию пору в церковном богослужении. Стихи библейских песен слу­жат так сказ. припевами к отдельным ирмосам и тропарям канона. Библейские песни употребляются в трояком виде:


Но почти повсеместная практика упразднила употребле­ние стихов библейских песен, кроме как в Великий Пост. Их заменили особыми сокращенными припевами в честь празд­нуемого лица или события: “Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе,” или “Помилуй мя, Боже, помилуй мя,” или “Пресвятая Богородица, спаси нас,” или “Преподобный отче... моли Бога о нас.”

б) Второй вопрос, который возникает в связи с темой о богослужебных канонах, это вопрос об их возникновении и историческом развитии. Положительно установленной даты их появления история не знает. Следует вспомнить, что ранее христианское богослужение знало употребление отдельных биб­лейских песен, как о том сказано было выше. Но никаких данных о церковно-богослужебных канонах мы не имеем до VII века. Первое положительное свидетельство, по-видимому, является в известном описании Синайской утрени. Там же упоминаются “тропари,” припеваемые к 8-ой песни библей­ской. Скабалланович предполагает, что в то время на Синае все библейские песни пелись просто, со своими припевами, тогда как для 8-ой уже существовали особые припевы. “Если так — говорит он, — то первоначальной формой канона был однопеснец. Однопеснец постепенно возрос до двупеснца че­рез присоединение к 8-ой песни 9-ой: одна грузинская Минея 1Х-го в. на большинство дней года имеет двупеснцы из 8 и 9 песни, давая полные каноны только на величайшие праздники и трипеснцы для триодного периода. Кроме 8 и 9 песен, посте­пенно стали присоединять тропари и к рядовой песни дня, в понедельник к 1-ой песни и т. д.; так возник трипеснец, кото­рый, подобно двупеснцу, некоторое время был, должно быть, исключительною формою канона; след такой практики — ны­нешние трипеснцы на повечериях в предпразднества Р. X., Богоявления и особенно Преображения.” Это мнение нашего ученого литургиста особенно важно для истории творчества богослужебных канонов.

Предание довольно долгое время считало первым авто­ром этой новой формы церковной поэзии патриарха Иеру­салимского св. Софрония. Но, как доказывает Карабинов, в своей “Постной Триоди” (стр. 97), трипеснецы, приписы­вавшиеся Софронию, в действительности принадлежат преп. Иосифу Песнописцу, IX в. По-видимому поэтому, основопо­ложником этого нового вида богослужебной поэзии надо считать св. Андрея Критского (650-726)8. Самым знамени­тым его творением в этой области надо признать “Великий канон,” исполняемый в четверг 5-ой седмицы Вел. Поста целиком и в первые четыре дня первой седмицы, разделен­ный на четыре статии. Великим он назван по своей длине: всего по 250 строф или тропарей. Каждому стиху библей­ской песни соответствует тропарь канона. Замечательно то, что ирмосы канонов св. Андрея почти буквально повторяют библейскую песнь (“Помощник и покровитель...” или “Вонми небо...”) или ее очень близко перефразирует. Ирмос, по-видимому, есть изобретение самого св. Андрея. Это важно для вопроса о составе канонов. Как уже было указано, этот новый облик церковный поэзии очень быстро нашел себе подражателей. За Андреем Критским на этом поприще под­визаются: свв. Иоанн Дамаскин, Косьма Маиумский, Сте­фан Савваит, Феодор Студит, Иосиф Песнописец и ряд дру­гих менее известных и даровитых авторов.

Для времени св. Андрея Критского характерно, что 2-я песнь в его канонах еще не исключалась; каноны всех праздников ее имели. Примером может послужить канон Лазаревой суббо­ты. Сохранил ее и Дамаскин9. После, когда ее стали уже про­пускать, это обнаружилось в акростихах; например из Κήμεντος получилось бессмысленное “Ктщеуго”;. Косьма Маи­умский уже не писал 2-х песен. Во время св. Андрея Критско­го песни канона содержали обязательно предпоследним тро­парем из “Слава” — троичен, а последним, на “и ныне” — богородичен. Св. Иоанн Дамаскин сохраняет только богоро­дичные тропари, исключая часто “славники” с троичным со­держанием. Косьма Маиумский исключает уже и богородич­ные. Характерным отличием творчества св. Иоанна Дамаскина является сравнительная краткость его канонов в отличие от св. Андрея. Если этот последний старался подыскать для всех стихов библейской песни соответствующее количество тропарей своего канона, то Дамаскин часто ограничивался дву­мя-тремя тропарями. Сначала количество тропарей в канонах не выдерживалось с абсолютной строгостью. С Х-XI веков все типики, как Иерусалимские, так и Студийские, стали вво­дить определенное число тропарей и этим измерять важность праздника10. Еще одним любопытным отличием творчества св. Иоанна Дамаскина являются его знаменитые каноны на Рож­дество, Богоявление и Пятидесятницу, написанные ямбиче­ским триметром и приближающимся в этом отношении к древ­ним образцам греческой поэзии. Это — последняя попытка реставрации древних традиций в церковном песнетворчестве. Подражатели св. Андрея, св. Косьмы и св. Иоанна Дамаскина уже не имели тех дарований и того вдохновения, которыми обладали эти авторы. В песнетворчество проникло подража­ние, содержание стало очень часто заменяться внешней формой, увлечением акростихами, игрою слов и пр. В канонах, как говорит Миркович, преобладает более совершенная тех­ника в ущерб поэтической силе. Это то, что заметно отличает каноны, как тип песнетворчества, от кондаков. Связанность формою и темою библейских песен придала канонам, при ви­димом единстве их внешнего облика, несравненно большую бледность содержания и, главное, поэтической силы. Кроме того, и богословское содержание канонов позднейшего време­ни почти ничтожно, чего нельзя сказать о канонах Андрея, Косьмы и Дамаскина на большие праздники и в особенности о кондаках, часто являющихся законченными симфониями на определенные богословские темы.

Кроме ослабления связи между библейскими песнями и содержанием церковных богослужебных канонов, надо ука­зать и на постепенное вытеснение стихов библейских песен из богослужебного употребления и замены их особыми припе­вами, как это было уже выше указано. Когда этот обычай появился, сказать с точностью трудно, но в памятниках XVI ве­ка уже эти припевы известны. При этом великие праздники имели свои нарочитые, так сказ. индивидуальные запевы, напр. на Рождество — “Слава, Господи, Рождеству Твоему...,” на Богоявление — “Слава, Господи, крещению....” Во всяком случае, это вошло и в старообрядческие типики; при этом старообрядцы сохранили эти индивидуальные для праздников запевы: “Слава вознесению, преображению, сретению” и т. д., тогда как у нас возобладали унифицированные запевы для Гос­подских праздников: “Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе,” или для Богородичных — “Пресвятая Богородице, спаси нас.”

Первые воскресные каноны Октоиха, как утверждает Скабалланович, несомненно принадлежат св. Иоанну Дамаскину. Крестовоскресные каноны более позднего происхождения, но в списках уставов XIII века они уже упоминаются. Богородич­ные каноны в недельные дни происхождения иерусалимского и неизвестны студийским и евергетидским типикам. Вообще надо сказать, что Октоих в смысле своего состава претерпел значительные изменения: менялись тропари, их количество, их место, менялись ирмосы и т. д. Вообще же критическая работа над нашими богослужебными книгами еще ждет сво­его православного исследователя. Запад уже этим интересуется и начинает работу в этой области; мы же пребываем в лености и неведении. Нас это просто не интересует; тогда как, если внимательно сравнить книги греческие и славян­ские, то несовпадение между ними есть очень частое и неис­следованное явление.

в) Третий вопрос, интересующий нас в канонах — это со­став канона. Библейская песнь послужила основанием и те­мой для песен канона. Некоторых писателей она заставляла придерживаться почти буквально, другие, позднейшие, стали отступать от этого правила. Теперь, когда исполнение библей­ских песен вышло из употребления11, канон сделался чем-то почти совсем независимым и обособленным.

В современном их облике каноны состоят из следующих основных частей:


  1. девять12 песен,

  2. каждая песнь составлена из: ирмоса, тропарей, катавасии

  3. стихи библейских песен, припевавшиеся раньше к каж­дому тропарю, заменились вышеуказанными припевами.

  4. акростих, или краегранесие, не имеющий никакого упот­ребления, но важный часто для определения автора канона или времен его составления.


Количество песен в каноне, как это уже было указано, изменилось со временем. Началось, по-видимому, с однопеснца, потом стали возникать дву-, три- и четверопеснцы; нако­нец, со св. Андрея Критского вошли в употребление полные каноны, соответственно числу библейских песен, в девять пе­сен. В сущности, и тут число девять не постоянно; Великим Постом вторая песнь поется, тогда как в иное время года она почти всегда отсутствует; кроме того, песнь Богородицы, пре­бывая постоянно неизменной, занимает свое особое место ме­жду восьмою и девятое песнями. Иногда эта последняя, в слу­чаях, когда “Честнейшую не поем,” заменяется особыми “задостойниками” или величаниями празднику в настоящем смысле этого слова. Величания, поемые во время полиелея, есть принадлежность только русской и сербской церковных практик, тогда как греческий типик их не знает. Под “велича­ниями” у греков понимаются именно эти запевы к девятой песни, “егда Честнейшую не поем.” Время Четыредесятницы, время Триоди, предпразднественные дни Рождества Христо­ва, Богоявления, один день перед Преображением и некото­рые дни Цветной Триоди знают и теперь употребление со­кращенных канонов в две, три и четыре песни; при этом 8-я и 9-я поются всегда, а третья или четвертая припеваются к ним в зависимости от дня седмицы.

Каждая песнь канона имеет своими составными частями особые строфы: ирмосы, тропари и катавасию.


1. Ирмос

Ирмос, от είρμός — связь, ряд или от глагола εϊρειν — нанизывать, ставить в ряд, в связь с чем-либо. Для уяснения себе этого надо помнить, что авторы наших церковных песно­пений были не только поэтами, но и композиторами — мелодами. Творя свое поэтическое произведение, такой автор писал и соответствующую мелодию для него, вполне ему отвечаю­щую. Единство авторства поэтического и музыкального объ­ясняет и целостность по духу и настроению этих древних цер­ковных песнопений. При этом авторы старались выдержать свои поэтические творения в строгой зависимости от правил метрики и ударения. Соблюдалось количество слогов, качест­во их (длина или краткость) и соответственная мелодия. При переводе песнопения с греческого на другие языки (арабский, славянский и пр.) исчезало это строгое соответствие метрики и мелодии. Переводные произведения естественно не сохра­нили всех этих достоинств оригинала. В особенности этого нельзя оценить в таких перлах церковного песнотворчества, как ямбические триметры св. Иоанна Дамаскина на Рождест­во, Крещение и Пятидесятницу. Ирмос и является в этом от­ношении известным образом, — ив смысле метрики, и мело­дии, и в идеальном понимании, — ив смысле содержания. Поэт, составляя свои ирмосы, давал себе, так сказ., извест­ный образец метрический и мелодический для своей песни, для всех ее тропарей. Кроме того, по крайней мере в первое время творчества канонов, то есть в эпоху Андрея Критского, отчасти Косьмы и Дамаскина, ирмос бывал и более или менее близким воспроизведением стиха библейской песни. Иногда это было почти буквально 13, или близко по содержанию14, или более или менее удачные варианты той же темы15. Из сказан­ного явствует, что ирмос есть идеологическая связка между данной песнью канона и песнью библейской; он является и музыкальной, и метрической связкой и образцом для всех тро­парей данной песни канона. Все тропари должны были бы и в смысле ударения, количества слогов и напевов быть пристав­ленными в ряд к данному ирмосу, быть на него нанизанными.


2. Тропари

Тропари песен канона являются поэтому строфами данной песни, долженствующими приспособляться и по метрике, и по мелодии к своему ирмосу; кроме того, в идеальном своем значении, они должны и по содержанию как-то отвечать со­держанию данной песни. Это значит, что, прославляя какое-либо событие из жизни Господа или Богородицы, или память какого-либо святого, тропари первой, например, песни16 долж­ны идеологически связываться с переходом через Черное мо­ре; в 6-ой они должны иметь ту же идеологическую связь с пребыванием Ионы в чреве кита; в 7-ой и 8-ой — с отроками в пещи вавилонской и т. д. Понятно, что выдерживаемая у хороших поэтов метрическая и мелодическая связь в грече­ском тексте, уже пропадает в славянском или арабском; что же касается до содержания, то и самые изобретательные по­эты должны были от этого волей-неволей отказаться. Это и объясняет, что на самом деле только Андрей Критский выхо­дил еще с честью из этого задания, а даже такие большие поэты, как Косьма и Дамаскин, весьма значительно отступали от темы библейских песен при составлении своих канонов.


3. Катавасия

Катавасия — в сущности есть ни что иное, как тот же ирмос, но не начинающий собою ряд тропарей данной песни, а ее заключающий.” Происходит это выражение от καταβαίνω — спускаться, сходиться, так как “катавасии” в монастырском обиходе исполняются не одним ликом (хором), как это бывает с ирмосами, а обоими вместе. Оба хора сходят со своих возвы­шений, выстраиваются на середине храма и вместе поют этот заключительный ирмос. Возможная при этом “сходе” несогла­сованность и путаница объясняют происхождение того насмеш­ливого, уничижительного значения, которое этому слову часто придается в общежитии, как путаница, беспорядок. Катавасия имеет свои уставные уточнения и требования в нашем типике. Так, в особо большие праздники катавасией служит началь­ный ирмос, который в таком случае повторяется. В меньшие праздники — это ирмос близкого ему праздника, часто сле­дующий за ним по времени в круге церковного года; напр., с Введения начиная, катавасией является ирмос следующего праздника, Рождества — “Христос рождается...”; с Вознесе­ния — ирмос Пятидесятницы — “Божественным покровен...”;

с 1-го августа — ирмос Воздвиженского канона “Крест начер­тав.” В будние дни это обычно ирмос последнего канона; то есть в обычный день, когда поется один канон Октоиха с двумя канонами Минеи, катавасией служит ирмос второго канона Минеи. Катавасия, кроме того, бывает рядовая, то есть после каждой песни; или же в будние дни только после 3-ей, 6-ой, 8-ой и 9-ой. Древние студийские уставы не всегда называли ка­тавасию именно этим именем, а просто “ирмосом”; иногда да­же “ипакои.” Евергетидские типики уже говорят “катавасия” Как любопытная подробность греческой богослужебной прак­тики в наше время является пением катавасии не после каж­дой песни канона, а сразу всех песней 1—8 после 8-ой песни. В обычные воскресные дни, не попадающие в периоды пред- и попразднества, а также и не осложняемые празднованиями ка­ких-либо особых святых, устав положил петь рядовую катава­сию в виде ирмосов богородичного канона “Отверзу уста моя.. “

Как уже было указано выше, сочетание ирмоса и тропарей канона с стихами библейских песен стало постепенно вытес­няться в богослужебном обиходе и, вместо этих стихов, к стро­фам канона стали присоединяться просто соответствующие запевы в честь Господа, Богородицы, ангелов, Предтечи или других святых, или же просто покаянного содержания “поми­луй мя. Боже, помилуй мя.”


4. Акростих

Акростих или “краегранесие,” “краестрочие” представля­ет собою характерную отличительную особенность нашей гимнографии, в частности, творчества канонов. Акростих заимст­вован из нехристианской поэзии и очень древнего происхож­дения. Это — чисто внешнее, техническое украшение канона, или иной гимнографической поэмы. Он обычно, при сочета­нии начальных букв только ирмосов или только тропарей, или и ирмосов и тропарей вместе, дает какую-либо фразу, относя­щуюся к тому же празднуемому событию, или же очень часто, что особливо ценно, открывает имя автора канона. Не имея никакого богослужебного употребления и никак не выделяясь заметным образом для слуха молящихся, он, тем не менее, важен, как свидетельство о времени написания или же о са­мом поэте. Ясно, что “краегранесия” заметны и доступны только в греческом оригинале песнопений.

г) Четвертый и последний вопрос, который интересен в связи с канонами, это история научной разработки греческой церковной поэзии или, точнее, одна только фаза в этой исто­рии, а именно научное открытие кардинала Питра, пролившее иной свет на историю нашего церковного песнетворчества.

Как это ни покажется странным, но греческая церковная поэзия была “открыта” только очень недавно и то благодаря научным трудам кардинала Питра. До него не знали даже о существовании этой поэзии. Любопытным и полезным очер­ком может послужить статья проф. А. Васильева в “Византий­ском Временнике”17 под заглавием “О греческих песнопени­ях.” Из слов этого ученого ясно, что вопрос о форме наших церковных песнопений долгое время был совершенно неведом для науки. Бернхарди18 считал, что вообще в Византии поэзии не существовало; она застыла в схоластике. Ни Лев Аляций (1586-1669), ни Бароний не знали о существовании стихо­творных форм греческого богослужения. Ученые того времени (Вагнер, 1649) считали, что гимны Миней написаны прозой, а другие (Гретсер), что “закон греческой гимнографии — это произвол.” Знаменитый Гоар (1601-1653) писал: “Греки за­поминают твердо общие по словам и напеву песнопения и к последним, как к образцам, применяют другие песнопения, состоящие из одинакового с ними числа слогов.” Это уже шаг вперед в понимании нашей гимнографии. Но тем не менее, даже после открытия кардинала Питра, наш соотечественник иезуит кн. Гагарин уверял, что песнопения греков написаны прозою.

Жан-Батист-Франсуа Питра19 много путешествовал с науч­ной целью в Англии, Бельгии, Голландии, Италии. Он издает ряд замечательных сборников новооткрытых документов и не­изданных актов. Для пополнения своих научных богатств он решается ехать в Россию, хотя, как сам признается в своих письмах, боится там преследований его, как католика. Он от­правляется в С.-Петербург и обосновывается там в домини­канском монастыре св. Екатерины. Предварительно он про­был некоторое время в Москве, имел беседу с митроп. Фила­ретом. С сентября 1859 г. по январь 1860 г. он работал в Московской Синодальной библиотеке. В Лавре он имел бесе­ду с прот. Горским и архим. Леонидом. В этих своих трудах он нашел рукописные “кондакари” Романа Сладкопевца, сначала на Рождество Христово, на память св. архиепископа Стефана и на день Страшного суда; потом им были найдены и другие экземпляры подобных кондакарей: один в библиотеке Корсиньи, один в Турине и, наконец, четвертый на о. Патмосе. В той рукописи VIII в., которую он нашел в Петербурге, он и напал на “ключ,” открывший ему секрет греческого церковного сти­хосложения. Ему стало ясно, что греческие богослужебные песнопения — не проза, а написаны особым размером, по стро­гим законам и соответственно известному ритму и метру.

Им была найдена схолия грамматика Феодосия Александ­рийского, в которой дано правило для составления церковных песнопений. Оно звучит по-гречески: Έάν τις θέλη ποιησαι κανόνα, πρωτον δει μελίσαι τόν είρμόν, είτα έπαγαγειν τά τροπάρια ίσοσυλλαβου ντα καί όμοτονου τα τω καί τόν σκοπόν άποσώξοντα20.

Слово σκοπός все понимают как цель песнопения. Некото­рые (Крист) видят в этом мелодию, музыкальную сторону пес­нопения. Впоследствии Стевенсон проверил это правило Фео­досия, и оно оказалось абсолютно верным. В византийском гимнографическом обиходе сгладилась разница между острым ударением (΄) и облеченным (˜). Для византийского поэта уже было важным не качество ударений, но их количество. Правда оказались и некоторые поэтические вольности и отступления от этого общего правила (двухсложные частицы, местоимения, многосложные пропаракситоны и т. д.). Кроме того, византий­ская поэзия знает и другие правила, в частности рифмованность своих песнопений21, особенно диакритические знаки, “стиг­мы,” делящие песнопение на стихи. Но особливо надо было помнить при составлении песнопений, в частности канонов, что образцом, как мелодическим, так и тонико-метрическим является ирмос. Это правило Феодосия, до Питры неведомое научному миру, служит “ключом” законов греческой поздней церковной поэзии. Плодом ученых подвигов этого неутомимо­го кардинала служит “Гимнография греческой поздней церков­ной поэзии” (сотни гимнов, канонов, кондаков и пр.), не гово­ря уже о трудах по церковному праву и археологии.

Седален.
Седален, как показывает само наименование, есть песнопе­ние, приуроченное для сидения верующих во время его исполнения. И действительно, в монастырях, при уставном исполне­нии богослужения, когда оно затягивается на несколько часов, отдых после долгого стояния необходим. Поэтому седальны и являются такими моментами отдыха братии и молящихся. Ис­ключением, правда, являются особые седальны, на которых “не седим, за еже кадити священнику св. алтарь, но стояще поем я.” Это те седальны, которые поются на утрени Великого Пят­ка между чтениями 12 страстных Евангелий. Как общее прави­ло, седален предваряет собою какое-либо назидательное чте­ние: из толкований Священного Писания, житий святых, Про­лога, Лавсаика и т. д. Часто седален исполняется после чтения какой-либо “кафисмы” Псалтири. Почему и объяснятся это имя “седален” — κάφισμα — таким образом, и отдел Псалтири, во время чтения которого сидят, называется “кафисма,” а песно­пение, после такого чтения псалмов и перед чтением из свя­тых отцов, называется “кафизмой,” седальном. В настоящее время седальны поются:


  1. после чтения кафизм Псалтири на утрени,

  2. после полиелея22, причем на воскресной утрени таковой седален заменяется исполнением соответствующего ипакои,

  3. после третьей песни канона на утрени и

  4. после шестой песни канона Богородице на вседневном малом повечерии.


После седальнов, поемых после кафизм Псалтири (1-й и 2-й) и после полиелея, а также после третьей песни утреннего кано­на в неделю, следует чтение из святых отцов или из житий.

По содержанию своему и по напеву седальны приближа­ются к тропарям. В сущности, они и являются тропарями и по своему способу стихосложения, почему в древних уставах и богослужебных книгах они часто называются “тропарями.” Со­держание их на недельной утрени после кафизм, например, говорит о том же, что и тропарь, то есть о воскресении, но с несколько иным настроением, с некоторым оттенком грусти, а потому и с большей ревностью. Как справедливо замечает Скабалланович, силою своих выражений они поражают: “смерть люто пленяшеся,” “гробу отверсту, аду плачущуся,” “благооб­разный Иосиф, с древа снем пречистое тело Твое...,” “Петр вопияще Ти: жены дерзновение прияша, аз же убояхся; раз­бойник богословяще, аз же отвергохся; убо призовеши ли мя прочее ученика быти, или паки покажеши ловца глубинного.” К воскресным седальнам положены особые припевы, что отли­чает их и показывает особое значение в богослужении. Их исключительная поэтическая сила и богатое содержание по­зволило творцам устава выделить эти седальны и для других случаев в нашем богослужении; примером могут послужить такие как: “благообразный Иосиф,” “запечатану гробу,” “пре-благословенна еси,” “о Тебе радуется, Благодатная...” и т.д. Некоторые седальны послужили и мелодическими образцами для других песнопений, сделавшись для них “подобными.”

Происхождение их и история древни. Описание Синайской утрени VII века знает седальны по кафизмах, названные “ус­покоительными седальнами.” Они вошли и в Иерусалимский и Евергетидский уставы, но мало были употребительны в Сту­дийском монастыре. Седальны по 3-ей песни канона также известны древним рукописным типикам иерусалимской редак­ции. Они положены, как и седальны после кафизм, перед на­зидательным чтением из святоотеческой литературы, в част­ности в недельные дни перед Маргаритом Златоуста.

Светилен.
Светилен, иногда называемый Эксапостиларий, есть пес­нопение, заключающее собою канон. В теперешнем его испол­нении канон явно делится на три части: 1 и 3 песнь, после которых положено “междупесние” в виде седальна или се­дальнов, или второго кондака (менее чтимому святому) и се­дальном и соответствующего назидательного чтения; 4—6 пес­ней, после которых имеется свое “междопесние,” состоящее из кондака и икоса (остаток древнего 24-строфного кондака), Пролога или Синаксаря (т.е. чтения житийного типа), и 7—9 песней с пением “Честнейшую” после 8-ой песни. После 9-ой песни и положено исполнение светильна или эксапостилария. По содержанию, сложности и напеву здесь должно быть постепенное нарастание: седальны и чтения после них менее торжественны, — кондак с икосом и Прологом торжественно про­славляют данного святого или событие и, наконец, после 9-ой песни, перед самой торжественной частью (хвалитной) утре­ни вставляется песнопение особой напряженности или осо­бой назидательности.

Значение имени этого песнопения говорит или о свете бо­жественном, воссиявшем от гроба Господня, или о свете, про­свещающем нас (постные, триодные светильны) и, находясь в конце утрени, перед рассветом и перед “Слава Тебе, показав­шему свет,” естественно возвещает этот рассвет духовный. Эксапостиларий, от έξαποστέλλω — высылаю, может озна­чать или послание апостолов на проповедь, что в действитель­ности и составляет содержание воскресных эксапостилариев, или означает то, что псалт (канонарх) высылает из лика, из среды хора, на середину храма для исполнения этого песнопе­ния. Напев их особый, непохожий на тропарный или стихирный; особливо красивы светильны Цветной Триоди: “Днесь благоухает...” и др.

История светильнов свидетельствует нам, что один из самых частых, а, может быть, и самых древних светильнов в Студийском и Евергетидском типиках был “Свят Господь Бог наш.” Этот псалмический стих (Пс. 98:9), оставшийся теперь без названия, предваряет собою исполнение воскрес­ного светильна для всех без исключения гласов Октоиха, а иногда и заменяет собою светильны (на неделю Ваий и Вели­кую Субботу). Возможно, что, как предполагает Скабалланович, “Свят Господь Бог” занимает по отношению к светильну такое же место, как “Бог Господь” по отношению к тропарю. Любопытно, что, как и в некоторых (не во всех) типиках древности, так и теперь, этот псалмический стих возглашается не канонархом, не чтецом, а диаконом. Экса­постиларий, как таковые, то есть независимо от своей древ­нейшей формы “Свят Господь Бог наш,” известны уже по Ипотипосису и Диатипосису и прочно заняли свое место. Составление воскресных эксапостилариев приписывается Константину VII Порфирородному (912-959), отец которо­го, Лев Мудрый, составил евангельские стихиры. Это обес­печило им распространение сперва в Константинополе; их ввели студийские типики, но не все.

Так как воскресные светильны или эксапостиларии пред­ставляют собой перифраз прочитанного на утрени одного из одиннадцати воскресных Евангелий, то и число их 11. Они подчиняются не господствующему гласу, а прочитан­ному Евангелию, почему, когда прочитано третье воскрес­ное Евангелие, то и эксапостиларии тоже 3-ий, независимо от гласа недели.

Остается сказать еще несколько слов о некоторых гимно-графических терминах, как-то: Прокимен, Аллилуарий, Причастен, Полиелей, Непорочен.

Прокимен.
Прокимен — προκείμενος, предлежащий, т. е, стих псал­ма, предшествующий чтению из Свящ. Писания Ветхого или Нового Заветов и подобранный для этой цели с соответствую­щим к чтению содержанием, например, в память апостолов:

“Во всю землю изыде вещание их и в концы вселения глаголы их”; в день Преображения: “Фавор и Ермон о имени Твоем возрадуется”; воскресный 1-го гласа: “Ныне воскресну, глаго­лет Господь, положуся во спасение, не обинюся о нем” и т. д. Прокимен сопровождается и своим стихом. По тому, состоит ли он из самого прокимна и одного стиха, или же к нему присоединяется три стиха, прокимны различаются на малые (обычные) и великие. Последние положены в субботу вечера, на вечернях двунадесятых Господских праздников, в недели вечера Четыредесятницы.

История прокимна такова. Это остаток пения псалма с при­певом к каждому стиху его какого-либо наиболее подходящего или знакомого народу стиха, говорит Скабалланович. Еще в IV—V вв. пелись таким образом целые псалмы респонсорным способом, в отличие от антифонного. Сирийская литургия ап. Иакова знает такое пение целого псалма перед апостольским чтением. Златоуст говорит: “Отцы установили, чтобы народ подпевал из псалма стих сильный, заключающий в себе высо­кое учение.” Прокимны распространялись по всему христиан­скому миру; их знает синайская утреня; в западной литургике им соответствует “респонсорий.” Иногда Прокимен есть пер­вый же стих псалма, а стих его — какой-либо из последую­щих стихов того же псалма, например, воскресный (в субботу вечера)

“Господь воцарися лепоту облечеся. Облечеся Господь в силу и препоясася. Ибо утверди вселенную, яже не подвижится” — все это первый стих 92 псалма, и, наконец, последний стих прокимна — последний же стих псалма: “Дому Твоему по­добает святыня, Господи, в долготу дний” (стих 5). Иногда, наоборот, какой-либо стих из середины псалма взят за про-кимен — по-видимому, то, что Златоуст назвал “стих силь­ный, заключающий в себе высокое учение,” а стихом к не­му служит 1-й стих псалма, что подтверждает древний обы­чай исполнять весь псалом, с течением времени сократившийся до размеров только одного 1-го стиха. На­пример, прокимен на Богородичные праздники: “Помяну Имя Твое во всяком роде и роде” — стих 18-й псалма 44; а тихом к нему служат или: “Слыши, дщи, и виждь и прикло­ни ухо Твое мне” — стих 11-й того же псалма; или же: “Отрыгну сердце мое слово благо, глаголю аз дела моя цареви” — стих 1-й того же псалма. Или еще например: про­кимен воскресный 8-го гласа: “Воцарится Господь во век, Бог твой, Сионе, в род и род” — стих 10-й псалма 145, а стихом к нему служит 1-й стих того же псалма: “Хвали, душе моя Господа, восхвалю Господа в животе моем.”

Аллилуарий.
Аллилуарием называется также стих, или точнее стихи псалмов, взятые с той же целью, что и прокимен, для предва­рения чтения из священных книг. Разница только в том, что стихи псалмов, составляющих прокимны, предварят или вет­хозаветные чтения (паримии), или новозаветные (Апостол и Евангелие) на вечерне, утрени или на часах. Аллилуарий же поется только на литургии и он только тогда предваряет со­бой евангельское чтение, когда перед ним было чтение Апо­стола. Это стих псалма с прерывающим его аллилуйя (откуда и название), который связывает чтение Апостола с чтением Евангелия. Скабалланович говорит: Кроме “аминь,” это един­ственное еврейское выражение, которого не дерзнула коснуться рука переводчика, оставив его и в тех звуках, в которых оно вдохновлено Богом; от него веет потому духом глассолалической таинственности, вызывающей его применение, например, в таинстве крещения.

История этого песнопения говорит, что оно введено было очень рано и в римо-католической церкви23. К пению аллилуйя на Западе стали потом присоединять и особые гимны, “сек­венции” или же “лауды”24. На Востоке уже в VII веке поются аллилуарии в Иерусалимской церкви, точно так же и в Алек­сандрийской литургии ап. Марка. Нынешние воскресные ал­лилуарии, по-видимому, уже вполне установились к XII веку по Евергетидскому типику. Все восточные православные об­щины, кроме коптов, знают тоже употребление на литургии перед чтением Евангелия этого аллилуария.

Причастен.
Причастен или “киноник” — это стих какого-либо псалма, который поется во время причастия священнослужителей в алтаре. Это — древнейшая традиция, общая как западным ли­тургиям, так и некоторым восточным, например несторианской, литургии ап. Фаддея и Мария, литургии ап. Иакова, коптской литургии. Напев его торжественно-медленный, соот­ветствующий таинственному моменту причащения клириков.

Полиелей.
Полиелей, т.е. “многомилостивый,” есть техническое вы­ражение нашего богослужебного устава, применяемое к двум псалмам (134-135), поемым на торжественной праздничной утрени после кафизм и седальнов с их назидательными чте­ниями из свв. отцов и перед чтением праздничного или вос­кресного Евангелия. Назван он так потому, что говорит о тех великих милостях, которые Бог посылает в многотрудной и бурной жизни Израильского народа, в частности, во время ис­хода из Египта, во время странствования по пустыне и т. д. В приходских церквах, в которых устав не блюдется, полиелей поют на всякой воскресной утрени, причем обыватели называют его “Хвалите,” что совершенно неправильно, так как под “хвалитными” псалмами понимаются псалмы на утрени после ка­нона и перед славословием. По уставу полиелей поется, вместо “непорочных,” только в известные периоды года, а именно: от 22 сентября по 20 декабря и от 14 января до недели сырной. Термин “полиелей” известен Иерусалимскому канонарю VII в., но неизвестно в каком смысле. Потом он вошел и в другие типики с разными ограничениями и уставными замечаниями.

Непорочны.
Непорочны — литературный термин для обозначения од­ной из кафизм Псалтири (17-й) или, иными словами, 118-го псалма, целиком составляющего эту кафизму. Псалом начина­ется словами “Блаженны непорочные в путь, ходящие в за­коне Господни...” По этому слову и весь псалом получил свое наименование. Он в течение церковного года занимает очень важное место. В обычные периоды года он должен стихословиться в субботы на утрени; он поется и на воскресной утре­ни, когда не положен полиелей, т.е. в большую часть года; он исполняется на парастасах, на отпеваниях и т. п. Он, в отли­чие от всех прочих кафизм Псалтири, делится не только на три части (славы), но, кроме того, словом “среда” в середине второй славы, разделяется на две части, так как на некоторых заупокойных службах он исполняется не в три приема, а толь­ко в два. Издавна эта кафизма Псалтири имела особое назна­чение в богослужении, придавая ему особую торжественность. Она занимала видное место в уставе Великой церкви в Кон­стантинополе в Х веке для воскресной утрени; по Студийско­му уставу она исполнялась только в субботы. Знали ее и Ие­русалимские типики. Отсюда и выражение “тропари по непо­рочных,” то есть поемые после этой кафизмы. Это на заупокойных службах тропари “Святых лик обрете источник жизни” с припевами 118-го псалма “Благословен еси, Госпо­ди, научи мя оправданием Твоим,” а на недельной утрени “Ан­гельский собор” с теми же припевами.

Есть еще три термина нашего устава, которые надо уяс­нить для правильного понимания нашей гимнографии, а именно: “Самоподобен,” “Самогласен” и “Подобен.” Особливо час­то в богослужебных книгах встречается это последнее выра­жение — “подобен,” причем всегда с добавлением: “подобен “Доме Евфрафов” или “подобен “Красоте девства” и т. д. Это все обозначения метрических и мелодических особенностей песен. Кроме того, что песнопение может быть пето на один из 8 гласов или главных ладов, причем в границах каждого гласа есть свои особые мелодии для тропарей, для стихир, для ирмосов, для прокимнов и т. д., песнопение может иметь и свои особые метрические и мелодические особенности в гра­ницах того же тропарного или стихирного напева. При этом надо именно различать эти три типа метрических подразде­лений.

Самоподобен.
— αύτόμελον

Это — песнопение, которое имеет свои собственные спо­собы метрики и мелодии и не пользуется метрикой или мело­дией какой-либо иной песни, но, наоборот, является само мет­рическим и мелодическим примером для иных песнопений.

Самогласен.
— ίδιόμελον

Это — такое песнопение, которое само не пользуется чужи­ми способами метрики или мелодии, заимствованными от дру­гих песнопений, но и другим не служит прототипом, образом.

Подобен.
— προσόμοια

Это — такое песнопение, которое само не служит образ­цом, но пользуется другим песнопением “самоподобным” об­разцом для себя. Иными словами, “подобны” тем или иным песнопениям (напр. стихире “Доме Евфрафов”) являются наи­более безличными и зависимыми из всех. Самый индивиду­альный тип — это тип самогласна.

Примером сказанному может послужить такой случай из богослужебных книг. Под 23 декабря на утрени “на хвалитех” значатся стихиры гл. 6 “подобен: Ангельские предыдите”; самое песнопение “Ангельские предыдите” находится в службе 20-го декабря на утрени, на хвалитех с таким обозначением: “Творение Романа певца. Самоподобен.” Это значит, что сти­хиры 23-го декабря на хвалитех, подобные “Ангельские...” надлежит петь по метрическому и мелодическому образцу этого самоподобна “Ангельские.” Вот их текст:



Самоподобен:

Ангельские предыдите силы, иже в Вифлееме уготовайте ясли, Слово бо рождается,

Мудрость происходит,

Приемлет целование Церковь

На радость Богородицы,

Людие рцем,

Благословен пришедший,

Боже наш, слава Тебе.



Подобен: Ангельские.

Предопределенное Отцем прежде век, и пропове­данное пророки в послед­няя, таинство явися, и Бог вочеловечися, плоть прием от Девы, зиждет­ся несозданный волею, сый бывает, Царь Израилев, Христос приходит.




Для греческого оригинала здесь должно было быть строгое соответствие не только мелодии, но и метрики, что, само собою разумеется, не могло сохраниться в славянском пере­воде, почему наши подобны соответствуют самоподобным толь­ко по мелодии. Еще пример из того же предпразднества:

Самоподобен:

Доме Евфрафов

Граде святый,

Пророков славо,

Украси дом,

В нем же божественный

рождается



Подобен: Доме Евфрафов

Грядет Христос

Лукавого сокрушити,

Сущие во тме просветити,

И разрешити связанные,

Предусрящим того.






8171087494865571.html
8171202090442865.html
8171435078115398.html
8171507960085254.html
8171616647917846.html