Б. А. Раев  Новочеркасский музей истории донского казачества - страница 4


40


Стройная система херсонесской хоры перестала существовать. Постоянная угроза новых нападений варваров не позволяла вновь построить усадьбы на Гераклейском полуострове и затруднила или, скорее, сделала невозможной эксплуатацию наделов, расположенных в удалении от Хер­есонеса Однако производство сельскохозяйственной продукции полностью не прекращается, о чем свидетельствует про­должающийся и в это время выпуск клейменной амфорной тары правда его объемы во второй трети III в. до н. э. сокра­щаются во много раз. Вероятно, в это время продолжали использоваться только ближайшие к городу наделы. Много­кратное сокращение сельскохозяйственного производства отразилось не только на производстве клейменной тары, но, очевидно, явилось и причиной кризиса денежного обра­щения в Херсонесе (19).

По-видимому, где-то в 30-е гг. III в. до н. э. происходят какие-то важные перемены в отношениях Херсонеса со ски­фами, по крайней мере, фиксируются все признаки стабили­зации ситуации (20). Вновь возрастает выпуск клейменных амфор. На Гераклейском полуострове, как правило, на мес­тах ранее разобранных усадеб, возводятся новые, возника­ет возможность использования всей площади полуострова.

Изучение усадеб Гераклейского полуострова показыва­ет, что перерыв в их существовании в III в.до н. э. продол­жается, вероятней всего, ок. 25–35 лет.

В то же время, восстановления старой структуры ближ­ней хоры Херсонеса, очевидно, не происходит. Хотя старые 1 дороги продолжают использовать, прежнюю функцию границ между наделами они, вероятно, уже не выполняют, что подтверждается количеством вновь возведенных усадеб, которое значительно уступает числу усадеб, построенных в конце IV в. до н. э. Можно предполагать, что перераспределении земельного фонда на Гераклейском полуострове осуществлялось, очевидно, уже по иным принципам, чем первоначально. По крайней мере, если при изначальном разделе земель на каждом наделе, по-видимому, была усадьба, то при возрождении хоры во второй пол. III в. до н. э. число усадеб стало гораздо меньше числа наделов. Так, из четырех соседних наделов (№№ 25, 26, 46, 91) только на одном (№26) на месте ранее разобранной усадьбы возводится новая.


41


На наш взгляд, период возрождения хоры на Гераклей ском полуострове, имевший место ок. 30-х гг. III в. до н. э.,- наиболее вероятная дата надписи «о продаже земли». Неизвестно, происходило ли в это время распределение вы, морочных наделов или всего земельного фонда. Последний вариант, на наш взгляд, более предпочтителен. Однако в любом случае продажа или сдача в аренду земель, по-видимому, была призвана поправить тяжелое финансово положение государства.


  1. Кругликова И. Т. Сельское хозяйство Боспора. М., 1975.

  2. .Масленников А. А. Крымское Приазовье в античную эпоху. – ТД науч. конф. «Проблемы античной культуры», ч. III. Симферополь,1988.

  3. Крыжицкий С. Д.; Буйских С: Б., Бураков А. В., Отрешко В. М. Сельская округа Ольвии. К., 1989.

  4. Доманский Я. В., Копейкина Л. В., Марченко К. К. Из истории Нижнего Побужья в VII–V вв. до н. э. (Березань, Ольвия, сельская округа). – ПА, вып. 2, Л., 1978.

  5. Рубан В. .В. Хора Ольвии в период эллинизма. – Материалы III Всесоюз. симпоз. по древ, истории Причерноморья. Тбилиси 1982.

  6. Щеглов А. Н. Северо-Западный Крым в античную эпоху. Л., 1978

  7. Яценко И. В. Крепость и сельские усадьбы херсонесцев на окраине современной Евпатории. – Путешествие в древность. М., 1983

  8. Колесников А. Б Античные сельские усадьбы у Евпаторийского маяка. – ВМУ, 1984, № 4.

  9. Блаватский В. Д. Земледелие в античных государствах Северного Причерноморья. М., 1953.

  10. Стржелецкий С. Ф. Клеры Херсонеса Таврического.– ХС. вып. VI Симферополь, 1961.

  11. Соломоник Э. И., Николаенко Г. М. О земельных участках Херсонеса в начале III в. до н. э. (к IOSPE 1-, 403). – ВДИ,№ 2.

  12. Кац В. И. Типология и хронологическая классификация херсонеских магистратских клейм. – ВДИ, 1985, № 1.

  13. Михлин Б Ю. К изучению херсонесских керамических клейм. –1979, №2.

  14. Кац В. И. О времени возникновения сельскохозяйственных усадеб на Гераклейском полуострове. – АМА, вып. 1. Саратов, 1972

  15. Кац В. И. Динамика производства керамической тары в эллинистическом Херсонесе. (в печати).

  16. Щеглов А. Н. О греко-варварских взаимодействиях на периферии эллинистического мира. – Причерноморье в эпоху эллинизма. Тбилиси, 1982.

  17. Стржелецкий С. Ф XVII башня оборонительных стен Xерсонеса (Башня Зенона). – СХМ, № 4, 1969.

  18. Туровский Е. Я. Хронология усадеб хоры в конце IV–III вв.до н. э.– ТД конф. «Актуальные проблемы историко-археологических исследований». К., 1987.

42


19. Туровский Е. Я. О хронологии серебряных монет Херсонеса конца IV – III вв. до н. э. – ТД конф. «Проблемы археологии СеверногоПричерноморья». Херсон, 1990.

20. Золотарев М. И. О политической ситуации в Крыму в III в. до н. э.– _Скифия и Боспор. Археологические материалы конференции памяти академика М. И. Ростовцева. Новочеркасск, 1989.

В. П. Глебов

^ О НЕКОТОРЫХ ТИПАХ АМУЛЕТОВ В САРМАТСКИХ ПОГРЕБЕНИЯХ НИЖНЕГО ДОНА

Среди многих типов амулетов сарматского времени осо­бый интерес вызывают редкие находки бронзовых подве­сок в виде миниатюрных котелков и горитов. Часто оба типа амулетов сопутствуют друг другу. Они представляют собой довольно точные модели оригиналов размером не более 3–5 см. Подобные миниатюры известны также в сарматских погребениях Нижнего Поволжья, Кубани, Цен­трального Предкавказья. Миниатюрные котелки в ориги­нальном исполнении встречены в Биктимировском могильни­ке кара-абызинской культуры. Оба типа амулетов появляют­ся в раннесарматское время и в основном исчезают к рубежу п. э. Позже этого времени датируется только комплекс у ст. Тифлисской на Кубани.

У предшественников сарматов – савроматов Нижнего Подонья-Приазовья, кочевников Нижнего Поволжья и Южного Приуралья —миниатюрные котелки отсутствуют. Бытуют бляшки в виде лучков, но обычно иного типа – без горита. Поиски аналогий уводят нас далеко на восток. Глиняные, а затем и металлические миниатюрные копии котлов «скифского типа» широко распространяются в культурах Хакасско-Минусинской котловины и Тувы конца I тыс. до первых вв. н. э. (Л. Р. Кызласов 1960, 1979; А. И. Мартынов1979). Из Хакасии происходят также и бронзовые бляшки – модельки луков, в том числе одна, изображающая лук в горите (М. А. Дэвлет 1966). Деревянные модели луков, наряду с моделями другого оружия, обнаружены в Уландрыкских курганах на Алтае (В. Д. Кубарев 1987). Миниатюрные котелки семиреченского типа встречены в пог-


43


ребениях кочевников Памира V–III вв. до н. э. (Б. А. Литвинский 1972). На указанных территориях традиция изготовления миниатюрных моделей оружия и посуды вообще широко распространена и имеет глубокие корни. Чаще всего миниатюры служили амулетами или заменителями настоящих вещей в погребальном обряде.

Ближайшей аналогией сарматским котелкам-подвескам являются миниатюрные бронзовые котелки таштыкской культуры Хакасии. Это точные копии больших котлов так называемого «скифского типа». Все они имеют отверстия в полых поддончиках, которые выходят внутрь самих котелков. Котелки подвешивались ножкой вверх при помощи кожаных ремешков, которые закреплялись узелком внутри сосудика.Л. Р. Кызласов, указывая на общепринятую интерпретацию таких котелков как амулетов, предлагает и иную версию. Он трактует котелки как атрибуты власти ссылаясь на этнографические параллели, а также на то, что большинство котелков происходит из склепов Уйбатского чаатоса – некрополя верховной знати таштыкского общества (Л. Р. Кызласов 1960).

Вряд ли модельки котлов служили у сарматов знаками власти. Во всяком случае, погребения, где они были обнаружены, богатством не отличаются. Скорее возможна трактовка некоторых комплексов с котелками и горитами как жреческих (шаманских).

Способы ношения подвесок у сарматов были, видимо, гораздо разнообразнее, чем у таштыкцев. Сарматские котелки чаще всего подвешивались за ручки, в одном случае котелок был скомбинирован с бронзовым литым кольцом с шишечками.

Несмотря на большое сходство и почти одновременное бытование, появление сарматских миниатюр вряд ли объясняется прямым влиянием южносибирских культур. Против этого говорит отсутствие миниатюр на промежуточных территориях и некоторые хронологические неувязки. На наш взгляд более правомерно говорить о сходном выражении каких-то общих религиозных представлений. У многих народов Сибири засвидетельствованы случаи использования лука и стрел в качестве магических культовых орудий

Изображения луков и стрел служили оберегами еще в XIX веке (М. А. Дэвлет 1966). Вероятно те же корни имеют и сарматские миниатюрные подвески-гориты.

44

А А

Об использовании бронзовых котлов в ритуальных церемониях писалось неоднократно, обычно со ссылкой только на известное сообщение Геродота (IV, 60). Однако есть основания полагать, что котлы использовались не только для варкки жертвенного мяса, но и во многих других ритуалах, в частности, в описанном Геродотом (IV, 73) обряде окури­вания коноплей. Это, вероятно, обряд шаманского типа (Г. М Бонгард-Левин, Э. А. Грантовский 1983). Данные этнографии говорят о том, что котлы в жреческой практике применялись очень широко. Несомненна связь котла с куль­том домашнего очага и, шире, с культом огня: известны случаи использования миниатюрных котлов в качестве курильниц. Предположение, что бронзовые котлы для многих древних народов являлись священными сосудами и их ми­ниатюрные копии играли роль оберегов (В. П. Левашева, Э. Р. Рыгдылон 1952), кажется нам вполне убедительным.

Таким образом, миниатюрные подвески-котелки и гориты несли большую культовую нагрузку. Являясь моделя­ми вещей, обладающих в представлении древних людей ма­гическими функциями, они были призваны оберегать вла­дельца от враждебных ему сверхъестественных сил.


И. Н. Парусимов

^ РАСПИСНОЙ КУВШИН ИЗ ЖИТКОВСКОГО КУРГАНА

В 1986 г. Приморским археологическим отрядом Азовского краеведческого музея при исследовании Житковского кургана найден лощеный расписной кувшин (1, с. 112) . Приземистое тулово плавно переходит в округлые плечики и сужающееся к центру горло. Венчик профилированный, сильно отогнут наружу, по внешней поверхности невысокий вертикальный валик. Ручка плоская, каннелированная, с пятью вертикальными валиками, в месте крепления ручка украшена катушковидным налепом, от которого в обхват венчика отходят два конических налепа с вдавлениями на торцах. Дно на кольцевом поддоне. Сосуд тщательно залощен. Вертикальное лощение на горле и ручке, горизонтальное – на тулове, поддоне и конических налепах. Сосуд до обжига был расписан красной краской. На уровне

45


нижнего атташа ручки проходит ограниченный сверху и снизу двумя линиями ряд двойных ов, между которыми нанесены треугольники без оснований вершинами вниз; ряд разрывается ручкой, у атташа которой нанесена широкая горизонтальная полоса. На поверхности горла противоположной ручке нанесен орнамент в виде стилизованного изображения лозы плюща с листьями и гроздями семян, кото­рая поднимается от плеча к венчику. В зависимости от толщины красочного слоя краска приобрела красновато-коричневый, местами черный цвет.

Аналогичное найденному сосуду фрагментированное горло обнаружено в Ольвии в 1972 г. (2). К. И. Зайцевой оно отнесено к группе местной расписной керамики, но отмечено необычное для местной керамики «расположение пальметки по центральной оси горла, ее преувеличенно большая, вытянутая форма и ромбовидное основание" (3, с. 59 ел.). По наблюдениям Е. И. Леви, горло кувшина найдено с материалом второй пол. IV – нач. III вв. до н. э.(3,с.69). Ольвийский сосуд отличается от Житковского количеством каннелюр на ручке, отсутствием конических налепов на венчике, композицией и небрежным исполнением орнамента; ничего не сказано автором о лощении. По сравнению с ним наш кувшин более тщательно выполнен.

Конические налепы, находящиеся на венчике сосуда, вероятно, заимствованы ольвийскими мастерами с родосско-ионийских сосудов (4, с. 330, т. CXXIX, 2, 5–7), а катушко видные налепы с бронзовой посуды (5, с. 106 сл., рис. 65). Вероятно, наш сосуд — ранний образец этой группы керамики. Совокупность деталей и приемов изготовления позволяет нашу находку относить к изготовленным в Ольвии.

К. И. Зайцева отмечает, что такая посуда выделывалась в качестве столовой, парадной и в основном для богатых горожан Ольвии (3, с. 65). Как же она попала на Дон?

В V–первой пол. IV вв. до н. э. торговля. Ольвии со скифами приобретает наибольший размах (6, с. 28). За пределами Скифии импортные изделия, попавшие при посредничестве Ольвии, в основном представлены продукцией этого города (7, с. 75). Возможны два пути проникновения импорта в приазовские степи: через Меотиду, затем Елизаветовское городище, и через Северский Донец. И. Б.Брашинский считает, что второй путь в V в. до н. э. был предпочтительнее (8, с. 103).

46

Расписной кувшин из Житковского кургана датируется сопутствующим погребальным инвентарем концом V – нач. IV вв. до н. э.


  1. Белинский И. В., Беспалый Е. II., Волков И. В., Парусимов И. Н. Раскопки Азовского краеведческого музея.– АО за 1986 г. М., 1988.

  2. Раскоп Е8 на территории агоры, кв. 584 – 604, хр. ГЭ, № 0-72-31

  3. Зайцева К. И. Группа местной расписной керамики из Ольвии.– Художественные изделия античных мастеров. Л., 1982.

  4. Античные государства Северного Причерноморья.– Археология СССР. М., 1984.

  5. Сокровища курганов Адыгеи. Каталог выставки. М., 1985.

  6. Русяева А. С, Скржикская М. В. Ольвийский полис и калиппиды.–ВДИ, 1979, № 4

  7. Бондарь Н. Н. Торговые отношения Ольвии со Скифией.– СА, ХХIII, 1955.

  8. Брашинский И. Б. Керамический импорт на Нижнем Дону. Л., 1980.



Т. А.Прохорова

^ НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ИДЕОЛОГИИ САРМАТО–АЛАН

(по материалам кургана 10 Кобяковского могильника)

Летом 1987 г. в кург. 10 Кобяковского могильника (г. Ростов-на-Дону) было открыто погребение сарматки конца I первой пол. — II вв. н. э., которое присутствующие в инвентаре инсигнии позволяют отнести к разряду царских, которое содержит материал по мифологии ираноязычных народов юга Восточной Европы.

Изображение на кобяковской диадеме соответствует конструированным на базе анализа языковых структур представлениям, связанным с концепцией мирового дерева отражающим мифологизированное понимание процесса творения и организации природного и социального космоса, По вертикали мировое дерево, маркирующее центр Вселенной, делится на верх, середину, низ, что соответствует верхнему среднему и нижнему мирам единого космоса. В архаических текстах этим частям дерева соответствуют живые существа: с верхом соотносятся птицы, средней частью копытные животные, внизу находится змей (дракон). Горизонтальные схемы образованные мировым деревом и птицами, животными или антропоморфными существами по сторонам

47


его, являются изображениями участников ритуала, воспроизводящего акт творения. Горизонтальные схемы мирового дерева отражают временные циклические структуры и обычно равны 1 году (1, с.48 сл.). Представляется, что именно такая структура изображена на нашей диадеме.

Нартовский эпос, древнее ядро которого сформировалось в аланской среде, содержит осколки космогонических и календарных мифов, органически связанных с концепцией мирового дерева. Согласно эпосу, сармато-аланский вариант мирового дерева представляет собой бинарное противопоставление «дерева жизни», произрастающего в райском саду с вызревающими в течение дня золотыми целительными яблоками, и «дерева смерти», дерева Аза Страны мертвых..

Орнамент золотой аппликации кобяковской диадемы реконструируется следующим образом: в центре изображение мирового дерева с двенадцатью загнутыми вниз ветвями справа и слева от него располагались по три фигурки оленей и по два орла. Семантика изображения зашифрована с помощью зооморфного кода. Предлагается следующий вариант дешифровки. На аппликации диадемы изображен солнечный бог – творец трехчастного природного и социального космоса у мирового дерева. Триады оленей отражают его тернарную природу. Противоположные солярная и хтоническая ипостаси божества, а также бинарная оппозиция «древо жизни» — «древо смерти» передаются через противопоставление правого и левого. Семиотика левой, неблагоприятной, хтонической стороны, усиливается с помощью зеркальной симметрии (2, с. 107 сл.; 3, с. 8 сл.). Парные изображения орлов – существ бинарной природы (связывают верхний мир с нижним) в данном контексте являются символами солнечной силы, огня и бессмертия (4, с. 258 сл.) Композиция аппликаций диадемы семантически изоморфна композиции терзания копытного хищником, которая отражает циклические акты смены противоположных явлений и охватывает все сферы природной и социальной жизни – от представлений о творении и возрождении мира до представленной о смерти и возрождении индивида (5, с. 104сл.)

Композиционным центром орнаментального фриза кобяковской гривны является изображение бородатого мужчины, который сидит со скрещенными «по-восточному» ногами на коврике с двумя идущими вверх косичками, в его руках

48


чаша – символ жреческой власти, на коленях меч в ножнах символ царской власти. Слева и справа от центрального персонажа и на тыльной части гривны повторяется один и тот же сюжет – борьба трех зооантропоморфных существ с драконом. Коврики с косичками по углам в индийской и иранской традициях, а также в шаманской практике являются местом, где боги или служители культа совершают жертвоприношения. Косички-столбы по углам являются конструкцией изоморфной мировому дереву. Четы­рехугольный коврик моделирует многообразные четырехчастные структуры, в том числе вселенную, храм, царский трон (1, с. 37 сл., 70 сл.). Думается, что на центральной эмблеме гривны изображен царь, совершающий акт жертво­приношения. Вся сцена мыслится происходящей в центре мира. В «Шахнаме» описывается борьба иранских шахов с драконом, которая в широком смысле понимается как борь­ба добра и зла. Победителем дракона был царь-кузнец Хушенг, авестийский первый царь и законодатель Ирана. Под­виг Хушенга повторяет царь Феридун. Царь Джемшид ока­зался побежденным драконом. Представляется, что и на кобяковской гривне изображен царь-драконоборец.

Дракон согласно общеиндоевропейской мифологической традиции является противником Громовержца. Культ грозового божества связан с царем (6, с. 5, 123). Не исключено, что культ бога грозы сармато-алан имел иерархическую структуру. В мартовском эпосе чертами Громовержца наделен бог-кузнец Курдалагон. В образе нартовского Батрадза сохранились черты Громовержца, связанного со средним миром (7, с. 14). По эпосу реконструируется его инкарнация в виде меча (8, с. 62). Представляется, что центральное изображение на гривне позволяет реконструировать такую его земную инкарнацию как царь-Громовержец.

Атрибутами Громовержца в инвентаре погребения являются все изделия из камня и железа (7, с. 85 сл.). Очевидно, сюда же следует отнести золотую пряжу, обнаруженную в одной из шкатулок. Свидетельства наличия представлений связывающих пряжу с понятиями неотвратимой судьбы, смерти и царской гордыни прослеживаются в этнографическом материале, фольклоре и мифологии (9, с. 74; 10,с. 196).

Важной деталью погребального обряда захоронения является зафиксированный археологический факт отчлене-

49


ния правой кисти погребенной. Кости правого предплечья обломаны, разрозненные фаланги пальцев со следами искусственных изменений обнаружены под черепом и вокруг него среди деталей аппликации диадемы. Вопрос интерпретации факта ритуального отчленения правой руки является сложным и требует специального исследования. Подобный ритуал отсечения правой руки умерщвленных скифами пленных врагов, принесенных в жертву Аресу описан у Геродота. В нартовском эпосе Батрадз отсекает правую руку убийцы отца, после совершения акта возмез­дия. В иранской мифологии правая рука отсыхает у Йимы, устроителя социального порядка, первочеловека и первоцаря. Надо полагать, что ритуал отчленения правой, руки име­ет отношение к культу Громовержца и характеризуется многообразным содержанием. Во-первых, он связан с военной функцией бога грозы, инкарнирующего в виде секущего, кровожадного меча. Это своеобразная жертва богу войны. Во-вторых, обряд этот соотносится с инкарнацией Громовержца в виде царя, с его функцией устроителя социального космоса: социальной иерархии, права, законности справедливости. Истоки представлений, связывающих в а хаическом сознании правую руку, право, правду, восходят индоевропейской общности и производны от бинарно противопоставления правого и левого (11, с. 328 с.л.).

Кроме описанных диадемы и гривны, к разряду царских регалий в инвентаре погребения могут быть отнесены топор, парадная конская сбруя, на нащечных накладках которой вытеснена родовая тамга. Краснолаковый сосуд в виде ба рана, лежащего на алтаре, является предметом культового назначения. Образ барана в мифологии и искусстве иран- цев связывался с понятием фарна – символа царского могущества (4, с. 557). К культовым предметам следует отнести также золотой флакон, все сосуды, амулеты, наборы курильниц, зеркало, ножи, красную краску. Обнаруженные в инверторе сакрализованные царские инсигнии и предметы культа свидетельствуют о наличии у аланских вождей культовых обязанностей. О концентрации в их руках политической и религиозной власти рассказывает и изображение на центральной композиции — царь-Громовержец совершает жертвоприношение в центре мира.

50

  1. Топоров В. Н. О брахмане. К истокам концепции.– Проблемы истории языкков и культуры народов Индии. М., 1974.

  2. Иванов В. В. Двоичная символическая классификация в африканских и азиатских традициях.– НАА, 1969, № 5.

  3. Левин Ю. И. Зеркало как потенциальный семиотический объект.– Труды по знаковым системам, т. 22. Тарту, 1988.

  4. Мифы народов мира, т. 2. М, 1988.

  5. Кузьмина Е. Е. Конь в религии и искусстве саков и скифов.– Скифы и сарматы. Киев, 1977.

  6. Иванов В. В.. Топоров В. II. Исследования в области славянских древностей. М ., 1974.

  7. Раевский Д. С. Социальные и культурные концепции древних иранцев по материалам Скифии. Автореф. дисс. докт. ист. наук. М.,

  8. Дюмезиль Ж. Осетинский эпос и мифология. М., 1974.

  9. Шукуров Ш. М. «Шах-наме» Фирдоуси и ранняя иллюстративная традиция. М., 1983.

  10. Андреев М. С. Таджики долины Хуф. Сталинабад, 1953.

  11. Иванов В. В., Топоров В. II. О языке древнего славянского права (к анализу нескольких ключевых терминов).– Славянское языко­знание. VIII Международный съезд славистов. М., 1978,


В. Ф. Железчиков, 3. А. Барбарунова

^ ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ОБРЯД САВРОМАТСКОЙ КУЛЬТУРЫ

КАК ОБЪЕКТ КОМПЛЕКСНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ

ФОРМАЛИЗОВАННО – СТАТИСТИЧЕСКИМИ МЕТОДАМИ

Группа археологов скифо-сарматского сектора ИА АН СССР и исторического факультета Волгоградского госуниверситета в 1989 г. начала работать над исследовательской темой «Погребальный обряд савромато-сарматской куль­турно-исторической общности VI в. до н. э. – IV в. н. э.», включающей как задачи детального исследования погребального обряда отдельной сарматской культуры, так и сравнениеe общих закономерностей и отдельных характеристик погребальной традиции хронологически сопряженных сарматских культур.

Для решения задачи создана обширная проблемно ориентированная база данных для всех четырех сарматских культур, основанная на единой открытой иерархической системе признаков. Она насчитывает ок. 5000 погребений из курганных могильников, расположенных на территории от устья Дона до Зауралья, что позволяет свободно оперировать результатами исследования при сравнении АК.

51



Параллельно разработан комплекс исследовательских задач, охватывающий все основные характеристики погребального обряда (ПО) АК. Для создания системы управления базы данных (СУБД) и пакета программ формализованно-статистического анализа погребального обряда математиками кафедры источниковедения и историографии МГУ (рук. Л. И. Бородкин) была представлена оригинальная программа СУБД и комплекс статистических программ специально ориентированных для обработки данных гуманитарных наук.

Впервые СУБД и пакет программ «ПО» были применены при исследовании поминально-погребальной обрядности савроматской культуры VI — IV вв. до н. э. по 512 погребениям, представленным Б. Ф. Железчиковым. Проделанная работа представляет собой лишь 1 этап исследования ПО АК. Ее результаты можно разделить на четыре блока:

— характеристика признаков и структура ПО (методы:
нормированная информативность и матрица коэффициентов Райского);

— типология погребения (метод: кластер-анализ);

— типология могильников (метод: fuzzy-анализ);

— анализ факторов, влияющих на определенные стороны ПО (метод: главный компонент).

Уже на первом этапе исследования ПО, АК анализируется с разных сторон с применением разных методов. Сравнение данных дает хорошую проверку как эффективности их применения, так и достоверности результатов.

Мы затронем три вопроса: 1 – структура ПО АК; 2– типология могильников; 3 – фактор-анализ ПО как одна из возможностей проверки данных классификации.

Анализу структуры ПО савроматской АК предшествовала классификация признаков обряда с точки зрения их взаимосвязи и взаимозависимости (i, с. 75) и неоднородности, информативности (2). При сравнении показателей коэффициента корреляции Райского и нормированной информативности выделяются три группы признаков: инвариантные (общекультурные), типообразующие (локальные), вариантные (частные).

Инвариантные или общекультурные признаки отражают какие-то устойчивые традиции, фиксирующиеся не только во всех памятниках савроматской культуры, но и присущие культурам иранского круга вообще. Это такие признаки, как количество погребений одной культуры под курга-


8181940325550903.html
8182025111289796.html
8182174130349275.html
8182272636112532.html
8182311094184396.html